Он остался один, и в душе пустота.
Отгорожен весь мир от него, без моста,
В одичавшей стране он – герой-сирота,
А вокруг суета, суета, суета...
Сергей Курдюков
– Здравствуй, Маша! Вот и пришел я к тебе. Проведать. Покушать тебе принес. Пасочку тебе внучка положила. Ты знаешь, вкусная у нее получилась, но такой паски, как ты раньше пекла, наверное, никто не печет. Души в ней нет.
Как я? Живу. Утром проснусь, долго лежу, думаю. Вспоминаю. Недавно вот моя мать приснилась. Представляешь, так четко всё видел! Как будто это вчера было...
Сон наяву
... Тогда, после шести месяцев госпиталя, Николая выписали домой. Еще шли бои на фронтах Великой Отечественной войны, но его комиссовали – какой из него солдат без руки? Домой добирался долго, на попутках. В село зашел поздней ночью, окна нигде не светились. Подошел к хате, постучал тихонько.
– Мама, открой. Это я, Коля...
– Уходи. Ты не мой сын. Мой сын погиб под Ленинградом. Ты оборотень... Уходи!
– Мама, я живой!
– Вот. На, читай, – и в щель просунулся листок. – Это похоронка.
Было темно и, чтобы прочитать, он зажег спичку. И при скудном свете, у дверей своего дома он взял этот листок и читал... похоронку на себя. Читал и плакал. А за дверью плакала его мать. Так они и простояли до рассвета мать и сын, по разные стороны двери.
А когда рассвело, уставшая от рыданий женщина открыла дверь, и сын увидел перед собой постаревшую, поседевшую за ночь мать.
Глоток воды
– Жарко сегодня, Маша, – Николай снял фуражку, достал носовой платок, вытер пот с лица. – Весна вовсю разбушевалась. У нас в саду яблони цветут. Твой любимый "белый налив" тоже зацвел. Рясно так. Хотя бы не опал цвет, а то жалко будет.
Когда цветут яблони, я всегда жалею, что ты их уже не видишь. И вспоминаю, как по утрам ты ходила от дерева к дереву, что-то им говорила, улыбалась, как с живыми разговаривала. А когда возвращалась ко мне, в твоих волосах запутывались белые лепестки...
Николай Иванович протер вдруг заслезившиеся глаза, откашлялся. Порылся в пакете, достал бутылку с водой.
– Сейчас, родная, воды напьюсь, а то чего-то в горле пересохло... Ох, хорошо-то как. Вкусная вода. А, помнишь, я тебе рассказывал за водицу-то? Не помнишь? В июле 41-го это было. Снайпер угодил в щит моего пулемета, раздробил станок. Ранило меня. Кровь заливала меня, солнце нещадно палило, в глазах уже темнело от боли. Сестричка тогда вытащила меня с поля боя, а сама назад побежала, к другим раненым.
А у меня, видимо, инстинкт самосохранения сработал – увидел вдали хутор и направился туда. Как дошел или дополз, уже не помню. Но очнулся от невыносимой жажды. Вижу: у колодца стоит женщина, и через края ее ведра переливается вода: такая чистая, такая прозрачная, такая вкусная...
И я, боясь поверить своим глазам, уже на грани жизни и смерти, тянусь к этому ведру, прошу пить.
Но женщина, взяв ведро, отступает назад, и, чуть не плача от бессильной попытки что-либо мне объяснить, беспомощно повторяет: "Нельзя тебе пить, нельзя. Жарко".
Я не мог тогда понять ее "жестокости". И до сих пор хочу напиться я этой водицы, самой сладкой и желанной на свете, и до сих пор перед глазами она стоит... Но если выпил тогда – истек бы кровью в такую жару. Только позже я понял: оказывается, человека можно спасти, отказав ему в глотке воды...
И с глаз долой...
– Да, хорошо, Маша, что мы с тобой так и остались жить в селе. Не поехали в Ленинград к твоим родителям, как они приглашали, царство им небесное. Так вот и жизнь неплохую вместе прожили, и деток родили-воспитали.
А если бы сразу после Победы в город переехали, то, кто знает, как судьба сложилась. Почему? А разве ты не помнишь, как твой отец писал, что однажды в Ленинграде в одночасье не стало инвалидов? После войны их много было – безруких, как я, и безногих, просто обрубков.
Так вот, партийное руководство (или сам Сталин?) приняло решение: не расстраивать здоровых граждан страны-победительницы видом этих инвалидов, этих уродцев. И тех, кто не спрятался дома, забрали и в один день вывезли на остров Валаам, что на Ладожском озере. В богадельню тюремного типа. Это была своего рода депортация, ссылка, потому что вырваться оттуда эти люди уже не могли. Они спивались, сходили с ума, клянчили милостыню, если удавалось доползти до пристани, куда приходили туристские теплоходы.
Все это были солдаты, спасители страны. Так что, Маша, мне еще повезло. Меня не забрали, как урода, как ненужную вещь.
...из сердца вон
– Ты спрашиваешь, нужен ли я сейчас своей стране? Не знаю, Маша. Мы ведь не на Востоке живем. Это там аксакалов чтят. А здесь я – просто старый, выживший из ума старик. Всем мешаю.
Правда, раз в год, на 9 Мая, вспомнит обо мне власть, пакет продуктов на дом принесет, из школы пригласят на линейку... Попросят о войне рассказать. Я стараюсь рассказывать понятными словами, но знаешь, Маша, не всем интересно слушать о такой уже далекой войне. Сейчас больше говорят о Майдане, о сепаратистах, боевиках. Сейчас больше воюют за власть и деньги. Нет уже той страны, за которую я воевал. Нет. И не будет.
Ладно, моя родная. Что-то я заговорился с тобой. Пойду. Завтра у нас с тобой праздник, 9 Мая. Ты ведь тоже любила его отмечать... Что ж, лежи, покойся с миром. Скоро и я к тебе приду... Жди.
Николай Иванович, кряхтя, поднялся с лавки, погладил фотографию жены на могильном памятнике и, сгорбившись, потихоньку пошел с кладбища.
Ольга ДАННИК
Комментарии:
нет комментариев