Юрий Козлов, дефектоскопист службы контроля металла Запорожской АЭС, не был в Припяти 25 лет, со времени трагических событий 1986-го на ЧАЭС. Когда небывалая по мощности масштабная катастрофа перечеркнула налаженную привычную жизнь, на глазах превращая то, что было так дорого и любимо, в безлюдную заброшенную «зону», он остался там как ликвидатор – не мог иначе. И сделал все, что мог, как и все, кто был там, в самом пекле, в первый месяц после аварии – с большой надеждой, что когда-нибудь вернется назад…
Возвращение оказалось долгим. Только в прошлом году, спустя четверть века, Юрий Козлов снова увидел свою Припять – любимый город, куда тянуло всегда с невероятной силой…
Наша встреча с Юрием Трофимовичем состоялась как раз после его первой с 1986-го года поездки в Припять. Мы рассматривали снимки: заброшенные, поросшие деревьями и кустарниками улицы и дома, помещения, в которых все словно застыло, как будто все жители города вдруг собрались – и вышли ненадолго, оставив недочитанную газету, неприкрытое окно… Собственно, так все и было, подтверждает впечатление мой собеседник, люди покидали город с мыслями, что уезжают на несколько дней, максимум недель…
Иллюзии развеялись быстро. И тем не менее, даже прекрасно понимая, насколько серьезны были последствия катастрофы, он верил, что когда-нибудь эта земля возродится. Как верит в это и сейчас…
«Мы очень любили свою Припять, – говорит Юрий Трофимович, с неприкрытой болью и горьким сожалением. – Но поехали туда всей семьей только спустя 25 лет. Наверное, нам нужно было время… Все эти годы не проходило трех-четырех дней, чтобы Припять мне не снилась. Один и тот же сон: взрослые, дети ходят по городу, веселятся – я им говорю, что нельзя, что опасно, а они хохочут, не верят… После того, как съездили туда, этот сон перестал мне сниться. И боль ушла. Стало легче. Хотя, конечно, когда увидел впервые, что стало с Припятью, было невероятно тяжело. Наш город был таким веселым, ухоженным, красивым… А не решался поехать туда, наверное, потому, что боялся – вдруг не приму, боялся испортить память… Но в этом году, в апреле, мы с сыном снова побывали там и собираемся ездить туда постоянно. Когда приехали, охранник спросил, на охоту мы или на рыбалку. Сын ответил: «Эта земля – святая для нас…»
Юрий Трофимович показал буклет о Припяти начала 80-х, в котором, волею судьбы, на одной из фотографий есть и он с сыном Русланом. Между снимками из буклета и теми, что были сделаны в прошлом году, – всего лет тридцать, а кажется, что их разделяет бездна… «Но та цветущая, радостная Припять навсегда останется в нашей памяти, мы помним ее такой, какой она была. В городе ноги сами несли – через эти заросли, кусты я угадывал тротуарные дорожки…»
Когда мы говорим о Чернобыльской трагедии, когда смотрим хронику или читаем воспоминания, всегда с благодарностью думаем о тех, кто был там тогда – людях, ежедневно совершавших подвиг, самоотверженно выполняя свой профессиональный долг. Юрий Козлов – один из них. Каким был тот страшный май 1986-го, он помнит до сих пор, в мельчайших подробностях.
«В день взрыва проснулся рано утром – и поехал на рыбалку… А вечером мне сказали, что станция взорвалась. Я всех убеждал, что это невозможно… Потом встретил знакомого, который подтвердил: произошла авария.
Отвез семью на Днепропетровщину. И вернулся. Нас, ликвидаторов, собрали в селе Ковшиловка, недалеко от Припяти. Все было на добровольной основе. Тогда, в первые дни, нас там было меньше сотни – в основном инженерно-технические работники.
Поскольку я работал в Чернобыльском управлении ЮТЭМ дефектоскопистом, мне предложили работать дозиметристом. Приходилось же быть и монтажником, и в других работах помогать. Тогда каждый человек был на счету. Более многочисленной наша команда стала где-то в двадцатых числах мая. Помню, приехали Саша Савченко, Сережа Ищенко, Миша Криворучко, Витя Яценко, Коля Павлов… В первых рядах были мастера и старшие мастера.
Начиная с 5-го мая мы работали на четвертом блоке. Вначале тянули две трубы по нулевой отметке в центр, под реактор. Предполагалось, что по ним можно будет пустить бетон на случай проникновения на ноль горящего топлива, чтобы исключить тепловой взрыв. В огромном транспортном коридоре, который находился под реакторным отделением, пыль была по щиколотку, а фон – от 25 до 35 рентген (при таком – выводили людей и давали годовую дозу). Над головой висели разбитые бетонные плиты, виднелось небо, ревели вертолеты… Но, спасибо вертолетчикам, ни один мешок на нас не упал…
Фон фиксировался разный. Мы брали армейские дозиметры ДКП-50, рассчитанные на 50 рентген – они выдерживали большую нагрузку. Работали по 10-15 минут, иногда по 20-25 – и менялись. Нашли на блоке самый чистый бокс с массивной дверью, который использовали как убежище – там фон был 0,5 рентгена в час. На удивление, потому что на улице было больше.
Когда тянули трубы, через каждые несколько метров надо было варить швы. Не помню фамилию сварщика, который просто лег спиной в эту пыль и варил… У нас ничего не было, кроме белой одежды, респираторов, перчаток и сухого пайка с водкой. Звено «брало» 4-5 рентген, уходило, пряталось в бокс, на его место – другое. А у нас, дозиметристов, набиралось по 7-8 рентген.
Потом устанавливали обвязку и насосы возле скважин, которые были пробурены вокруг станции, чтобы отбирать грунтовые воды. Выполняли работы на эстакаде возле четвертого блока и недостроенного хранилища. Фоновая обстановка в разных местах была разная.
Так мы работали до 11 июня. Тогда допустимая годовая была 5, сейчас – 2,5. Помню свое состояние, когда узнал, что, оказывается еще 27 апреля был издан приказ о непревышении суточной дозы более 1 рентгена, больше – только с разрешения главного инженера. Мы же в среднем получали 5-7! Помню, спросил одного начальника: «Зачем же вы нас так жгли?» Он ответил: «Это война. И без 41-го не было бы 45-го. Кто-то должен был пойти». До этого я постоянно интересовался у руководителей разных уровней, какая же дозовая нагрузка – мне отвечали: «Не знаем!».
Мы выиграли тогда, потому что были молодые. (Мне в мае 1986-го исполнилось 33 года.) За плечами у нас были разные станции по Союзу и четыре блока ЧАЭС. Сейчас нас осталось мало. Мой друг Коля Маруженко – сильный, здоровый парень, который никогда не болел – ушел из жизни в ноябре прошлого года. Это был боец! Мы потом на Кубе с ним работали вместе...
На ликвидации я был до 26 июня. В этот день приехали врачи провести медкомиссию, мне сделали анализ крови, оказалось – сильно перебрал аварийную дозу. И тогда многих из нас просто вытолкали из зоны.
Мне дали квартиру в Киеве, но я от нее отказался – дорога в зону была закрыта из-за полученной дозы, а другой работы для меня там не было. Решил поехать в Энергодар. Я родом из этих мест, бывал здесь в командировках.
...А тогда, в мае 1986 года, я вернулся на ЧАЭС, потому что мне хотелось вернуться в Припять – чтобы снова жить там. И еще хотелось, как мы говорили, чтобы реактор не пришел в жизнь других людей… Тогда не было речи о подвиге...
И сейчас я так не думаю – это была наша работа, это была ликвидация аварии...»
Ирина РОМАНОВА
Комментарии:
нет комментариев